Капля, пройдя сквозь полугнилой тес нависла над его лицом. Подождав, пока ее коллеги подтянутся, набухла и прыгнула вниз. Точно на лоб молоденького солдатика. Он проснулся. Сон, где он гулял по цветущему саду в окружение обнаженных сисек был безобразным образом прерван. "Да чтож блять за лето такое" - пробурчал он в бороденку. Старшина уже месяц, как заставлял сбрить эту реденькую растительность. Всё-таки устав. Не положено. А так не хотелось. Ведь с ней он был похож на мужчину. А чем-то даже на своего папу, которого не видел ни разу. Спасало то, что их роту, видимо забыли. Когда их выставили на этот блокпост на перевале, была весна. Уже Июль, а тылы не подтянулись. Радовало лишь одно. Выше них не было никого. Были конечно звезды, но казалось - протяни руку и дотронешся. И он иногда представлял себя одной из них. Все остальное ввергало мальчика в жуткое уныние. Он был самым молодым. Не то, чтоб старослужащие сильно издевались (как никак они в том же положении, что и он), но явная нелюбовь выражалась во всем. То автомат в грязь кинут, чтоб не мешался под ногами. То застанут его за онанизмом, громко гогоча над размерами. А то и вовсе радируют в центр, что паренек подхватил жуткую диарею и исплняет "орла" над обрывом.
А тут еще эта капля. Неприятно. И жрать хочется. И портянки воняют. Почесав правое яйцо он вышел из блиндажа. До рассвета оставалось часа полтора. Закинув автоматик на плечо, он побрел на край скалы под скрученую ветрами иву. Свесил ноги вниз и заплакал. Заплакал как в детстве.
Когда он сказал маме и своему другу, что пойдет добровольцем, никто не поверил. Паренек никогда не отличался способностями и характером. Да и происхождение вовсе не обязывало рисковать своей жизнью ради чьей-то родины. Но назло всем он добился своего. В самую боевую часть, в самую боевую роту, на самый край фронта. И что дальше? Куда дальше? Стать героем ему не давали враги. Почему - то им было абсолютно похуй на заброшеный с какой-то стати на самую вершину горы блокпост. Все дела происходили гораздо ниже. На их "Олимп" ветер лишь иногда доносил звуки перестрелок и запах шашлычка. Тоска. И никаких шансов прославиться.
А что если оттолкнуться и вниз? "Почему люди не летают, как птицы?" прошептал он. Фраза очень ему понравилась. Ему очень часто нравилось то, что он рождал в своей голове. Из последних "Я памятник себе воздвиг нерукотворный." Хотел придумать стихи с этой строчки, но не смог. Так как же? Может и вправду вниз? Подумал он. И что тогда? Ноги сломать и в госпиталь? А если насмерть? Не. Насмерть его никак не устраивало. А что если?
Обмотал ногу сырыми портянками, приставил ствол зажмурился на нажал на спусковой крючек. Это была плохая идея. Надо было понимать, что для мальчика с такой душевной организацией, боль недопустима. Он обмяк и почти умер. Подготовиться к продолжению истории не дали подбежавшие сослуживцы.
Смотри - че это у него портянки поверх сапог? А где оружие его? Убит вроде? Да нет. Дышит. Может снайпер его? Да кому он нахуй сдался? А чем воняет? Бляя, да он обосрался. Да пните ему сапогом по ебалу - пусть очнется.
Ну что, друг случилось? Дыша перегалом и плюясь сказал, нависший над ним носатый сержантик.
Осознав, что героем ему не стать, хотя бы потому, что герои не обсераются, солдатика заколотило. От обиды и жалости к себе.
- Имейте пожалуйста совесть. Оставте человека наедине. Опять эти интелегентские замашки. Ты скажи нахуя в ногу себе стреля? И как промазать смог? И куда автомат проебал? Дурик бородатый.
- Пошел нахуй сука блять.
Наш герой вскочил на ноги, и заплетаясь за портянки побежал за сержантом. Последний, давясь от смеха принял правила игры в салочки.
- А он сказал, что Ваш друг - с видом испугавшегося страшного чудовища, пролебезил начальник пищеблока.
- Какой нахуй друг. Отрезал, почувствовавший на секунду себя героем солдатик.
И это состояние ему явно понравилось.
Вот оказывается как проще всего. Он велик, могуч и ужасен в своей безпомощности. И никто не может устоять перед напором такого героя.
Потому что гораздо больше раненого косача люди боятся обосравшегося духа со звездного блокпоста.
Испачкаться боятся, конечно.